Viii международная конференция Когнитивное моделирование в лингвистике icon

Viii международная конференция Когнитивное моделирование в лингвистике


страницы: 1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   25
return to the beginning


Помимо этого, каждая словарная дефиниция указывает сценарные особенности печали, а именно на дополнительные возможные причины возникновения печали, тогда как и само переживание описывается во всех словарных статьях с некоторыми вариантами. Компонентный анализ показал, что в пределах исследуемого поля можно выделить 4 группы существительных, на основании общности компонентов их значений. Дифференциальные признаки дают смутное, а порой и запутанное объяснение тому, что представляет собой то или иное чувство (эмоциональное состояние), это объясняется тем, что нет развёрнутой системы в самих денотатах.


ЛИТЕРАТУРА

1. Арутюнова, Н.Д. (1999). Язык и мир человека. М.: Языки русской культуры.

2. Колшанский, Г.В. (1976). Некоторые вопросы семантики языка в гносеологическом аспекте. В Принципы и методы семантических исследований. М.: Наука. 5-32.

3. Пименов, Е.А. (2000). Лексическое значение и концепт. В Mentalität. Konzept. Gender. Landau: Verlag Empirische Pädagogik/ Hrsg. von E.A. Pimenov, M.V. Pimenova. 154-157 (Reihe «Ethnohermeneutik und Ethnorethorik». Hrsg. der Reihe: H. Barthel, E.A. Pimenov. Band 7).


^ THE ANALYSIS OF THE CONCEPTS BY SYNONYMS 49


Eugeny Pimenov 50


ABSTRACT

There are a lot of ways of concepts reproach. The analysis of the concepts by synonyms is one of them. In definite language the concept represents by one or two key words and also by synonyms. The description of that concepts analysis by synonyms is the main goal of this article.


KEYWORDS

Concepts, structure of concepts, synonyms.

^ МЕТАФОРЫ В ОПИСАНИИ ВНУТРЕННЕГО МИРА ЧЕЛОВЕКА


Марина Пименова


ВВЕДЕНИЕ

Статья посвящена анализу концептов внутреннего мира человека. Подобные концепты относятся к разряду абстрактных. К сфере внутреннего мира относятся эмотивные и ментальные концепты, соматические концепты (например, голова, сердце, нервы, мозг/ мозги) и перцептивные концепты (например, чутье, чувство, нюх). Существуют некоторые типологические признаки, которые характеризуют все или почти все концепты внутреннего мира. Эти признаки репрезентируются в языке посредством метафор. Описанию этих метафор посвящена данная статья.

Статья формируется несколькими частями. В первой – вводной – части рассматриваются основания для выделения тех или иных ассоциативных признаков, служащих для образования метафор в языке. Во второй части анализируются коды культуры, в рамках которых организуется наше сознание и опыт. Третья часть включает таблицу и описание типовых структурных признаков концептов внутреннего мира. В четвертой – заключительной – части подводятся итоги изучения признаков концептов и репрезентирующих их метафор

Исследовать культурные различия возможно на основе выявления лингвистической универсальности, т.е. того, что объединяет все языки или их большинство. А. Вежбицкая пишет (2001: 46), «только надежно установленные языковые универсалии могут дать солидную основу для сопоставления концептуальных систем, закрепленных в различных языках, и для объяснения значений, закодированных в одних языках (или в одном языке) и не закодированных в других». Еще Г.В. Лейбниц (1981: 430) предлагал концепцию «алфавита человеческих мыслей»: «хотя количество понятий, которые можно себе мысленно представить, бесконечно, возможно, что весьма невелико число таких, которые мысленно представимы сами по себе; ибо через комбинацию весьма немногих элементов можно получить бесконечное множество. …Алфавит человеческих мыслей есть каталог тех понятий, которые мысленно представимы сами по себе и посредством комбинаций которых возникают остальные наши идеи».

В языке отражаются различные модели «вúдения мира» (выражение В. Фон Гумбольдта) носителей языка. Это различие закрепляется в виде разнообразных возможностей формирования и развития языковых значений и форм. Слово в таком контексте выступает как символ, семиотическая формула того или иного образа, который возможно восстановить через исследование соответствующего концепта. Внешний и внутренний миры представляются человеку через призму его культуры и языка. Язык является неотъемлемой частью этой культуры. В ходе теоретической и практической деятельности человек чаще имеет дело не с непосредственным миром, а с репрезентацией мира.

То, что существует и адаптируется в языке, соответствует ментальности народа. В языке ассимилируются только те знания, которые соответствуют существующей в нём понятийной сетке. Невозможно говорить о языковой ментальности, не проникнув в суть духовного пространства языка. «Ментальность – это миросозерцание в категориях и формах родного языка, соединяющее интеллектуальные, духовные и волевые качества национального характера в типичных его проявлениях. Язык, по словам В.В. Колесова (1995: 15), воплощает и национальный характер, и национальную идею, и национальные идеалы, которые в законченном их виде могут быть представлены в традиционных символах данной культуры», при этом «ментальные архетипы складывались исторически, по определённым, генетически важным принципам, которые и следует описать» (2004: 15).

В последнее десятилетие ХХ века в лингвистике на первый план выступил ряд проблем, связанных с методикой и методологией исследования концептов и концептуальной системы языка. Концептуальная система – это основа языковой картины мира. Концепты – составные части концептуальной системы – объективируются в виде слов или сочетаний слов, в которых «прочитываются» признаки фрагментов языковой картины мира.

Концепт – это некое представление о фрагменте мира или части такого фрагмента, имеющее сложную структуру, выраженную разными группами признаков, реализуемых разнообразными языковыми способами и средствами. Концептуальный признак объективируется в закреплённой и свободной формах сочетаний соответствующих языковых единиц – репрезентантов концепта. Концепт отражает категориальные и ценностные характеристики знаний о некоторых фрагментах мира. В структуре концепта отображаются признаки, функционально значимые для соответствующей культуры. Структура концепта – это совокупность обобщённых признаков и групп признаков, необходимых и достаточных для идентификации предмета или явления как фрагмента картины мира.

Признаки концептов, представляющие национальную картину мира, консервативны. И в то же время картина мира народов меняется, структура признаков концептов расширяется за счёт продолжающего познания мира. Развитие науки, культурные процессы дополняют сведения о мире, в том числе о мире внутреннем. В языке отражены знания о человеке: человек описывается как сложное образование, что лишь отчасти можно объяснить существующими и существовавшими ранее мифологическими и религиозными представлениями. Анализ концептов приводит к выявлению архаичных знаний о мире. Эти знания не относятся к разряду научных, это народные, обыденные представления, на них накладывают отпечаток меняющиеся религиозные и научные воззрения социума. Как пишет Н.А. Красавский (2001: 68), «структура … концепта … изменчива во времени, что обусловлено в целом многочисленными лингвокультуральными факторами (социально-экономическими трансформациями общества, сменой моральных ценностей, выбором ценностных приоритетов и т.п.; языковыми изменениями – заимствования, деривационные процессы, метафоризация, метонимия и т.п.)». Т.А. Фесенко (2002: 133) отмечает: «интерпретация фрагмента действительности в концептуальной системе – это, по сути, конструирование информации об определённом мире или «картине мира», при этом смысл вербальных единиц оказывается как бы «вплетённым» в данную концептуальную систему».

Каждая культура имеет свою модель мира, картину мира. Содержание культуры представлено различными областями: это нравы и обычаи, язык и письменность, одежда, поселения, работа (труд), воспитание, экономика, армия, общественно-политическое устройство, закон, наука, техника, искусство, религия, проявления духовного развития народа. Все эти области в языке реализуются в виде системы кодов культуры. Код культуры – это макросистема характеристик объектов картины мира, объединенных общим категориальным свойством; это некая понятийная сетка, используя которую носитель языка категоризует, структурирует и оценивает окружающий его и свой внутренний миры. При переносе в языке характеристик из одного кода в другой возникает метафора или метонимия. Код культуры – это таксономия элементов картины мира, в которой объединены природные и созданные руками человека объекты (биофакты и артефакты), объекты внешнего и внутреннего миров (физические и психические явления). Коды культуры проявляются в процессах категоризации мира; Р.М. Фрумкина (2001: 87) указывает, что «категоризация как процесс сжатия многообразия – всегда лишь этап взаимодействия с окружением. Сами категории как таковые не даны нам «свыше», а формируются в нашем сознании в соответствии с конкретными требованиями окружения, среды. … При этом любой язык адекватно обслуживает свою культуру, предоставляя в распоряжение говорящих средства для выражения культурно значимых понятий и отношений».

По словам М.В. Пименовой (2004а: 82-83), в языке отобразилось свойство мышления человека, живущего в природной и социальной среде, переносить на свой внутренний мир и его объекты антропоморфные, биоморфные и предметные характеристики, что закрепилось в виде метафор и метонимии. Способность человека соотносить явления из разных областей, выделяя у них общие признаки, находится в основе существующих в каждой культуре системе кодов, среди которых растительный (вегетативный, фитоморфный), зооморфный (анимальный, териоморфный), перцептивный, соматический, антропоморфный, предметный, пищевой, химический, цветовой, пространственный, временной, духовный, теоморфный (божественный). Растительный, зооморфный и антропомофный коды иногда объединяют под общим название биоморфного (натуралистического) кода. Основу культурных кодов составляет мифологический символизм, суть которого состоит в переносе образов конкретных предметов на абстрактные явления (в том числе внутреннего мира). Устанавливая параллелизм объектов физической (реальной) и виртуальной (иллюзорной) действительности, мифологическое сознание основывается на гносеологических операциях сравнения и отождествления.

Антропоморфный код, в свою очередь, делится на индивидуальный и социальный субкоды. Кодам культуры в основной своей части свойственен изоморфизм, т.е. в каждой культуре наличествует весь перечисленный спектр кодов, однако не все элементы указанных кодов будут изофункциональны. Поиск специфических элементов, отличающих тот или иной код культуры, позволяет указать на особенность культуры, отраженной в мышлении народа. Элементы кодов выступают как классификаторы и квантификаторы друг для друга, за ними закреплена некоторая символическая культурная соотнесенность.

Концепты внутреннего мира обычно представлены в языке посредством метафор. Некоторые метафоры, которые используются для описания внутреннего мира, отличаются большей универсальностью, проявляются в разных языках и культурах, а другие метафоры являются культурно-специфическими. Рассмотрение метафор с точки зрения их универсальности и специфичности позволяет выявить общие механизмы репрезентации концептов в языковых картинах внутреннего мира; метафора – это важный механизм, при помощи которого мы понимаем абстрактные понятия, относящиеся к сфере внутреннего мира человека, и рассуждаем о них. Метафора и метонимия, которые используются для описания внутреннего мира человека, являются своеобразным фрагментом картины мира, не совпадающим или совпадающим частично как у представителей различных культур, так и представителей одной и той же культуры в отдельные исторические периоды.

Представление фактов определенных сфер жизни человека посредством других – явление универсальное для разных языков. Однако сами сферы, определяющие друг друга, не совпадают. Так, например, носители русского языка прямо, согласно исследованиям М.В. Пименовой (1999; 2004б), определяют свою национальную принадлежность посредством особых признаков концептов душа, дух, сердце и ум. Метафору обозначают как перенос из области источника в область-мишень. Область-источник (которую ещё называют донорской зоной) – это та основа, признаки, свойства и значимые характеристики которой переносятся на другую область описания (реципиентную зону). Человеку не нужно придумывать слова; он пользуется теми ресурсами, которые есть в его языке. Внутренний мир человека – область абстракции; составляющие этой области – явления метафизические, ирреальные. Для того, что передать эти ирреальные сущности, язык предоставляет возможности использования знаков, закрепивших за собой уже существующий физический опыт.

В качестве области-источника образования метафор выступают знания о живой и неживой природе, о мире, в котором живёт человек. Неживая природа представлена признаками стихий, вещества, продуктов и предметов, живая природа – признаками растений и живых существ (Бога, человека, животных, птиц, насекомых). Признаки мира объективируются через характеристики неба и его объектов (солнца, звёзд, луны, облаков, туч), земли (дорог, ландшафта), погоды, строений (домов, храмов, колодцев и т.д.). Рассмотрим типовые признаки на примере концепта мечта. В таблице указаны типовые признаки концептов, которые объединяются на основании той или иной категориальной характеристики. Такие концептуальные признаки выражают соответствующий код культуры. Практически все концептуальные признаки могут выражать оценку.


^ Таблица 1. Типовые структурные признаки концептов внутреннего мира

КОНЦЕПТ



Признаки

онтологических и гносеологических категорий



-




неживое

стихия

-

ОЦЕНКА

вещество

-

продукт

-

предмет

-


-


живое

растение

-

живое существо (животное, насекомое, птица, человек, Бог)

-

-

пространство

мир

-

-

время

жизнь, календарь, сезоны, единицы времени

-


Как видно из таблицы, концептам свойственно выражение в языке через признаки мира внешнего. Описывая явления внутреннего мира, носитель языка соотносит их с тем, что другим носителям и ему самому уже известно. Так возникает уподобление явлениям внутреннего мира стихиям, веществу, растениям, живым существам, предметам, объектам мира. Существующие знания о мире принадлежат к фонду общей для всех носителей языка информации. Таким образом, концепты внутреннего мира соотносятся с концептами мира физического на основе уподобления (сравнения/ аналогии) первых вторым. Характеристика, на которой основывается такое уподобление (сравнение/ аналогия), позволяет утверждать сходство между известным и неизвестным. Такое сходство квалифицируется как признак концепта. Признак концепта – это то общее основание, по которому сравниваются некоторые несхожие явления. Как отметил В.В. Колесов (2000: 11), «признак – всегда образ, история каждого древнего слова и есть сгущение образов – исходных представлений – в законченное понятие о предмете».

К категории неживого относятся стихии, вещество, продукт, предмет. Признаки стихий реализуются у концептов через характеристики огня, воды, воздуха и земли и описываются соответствующими метафорами (огонь – пламень мечты; воды – упиться мечтой; пролить мечту; воздух – мечты развеются/ рассеются; земля – зыбкая мечта). Мечта представлена метафорами вещества (кристальная/ хрустальная мечта), продукта (сладкая мечта), предмета (затейливая мечта; отнять мечту у кого).

В категорию живого включаются растения и живые существа (животное, насекомое, птица, человек, Бог). ^ Мечта уподобляется растению (плоды мечты; бесплодная мечта), животным, насекомым, птицам (необузданная/ неукротимая мечта, легкокрылая/ крылатая мечта), человеку (веселая/ властная/ вольнолюбивая устар./ дерзкая мечта; быть пленником своей мечты), Богу (всесильная мечта).

Для концептов внутреннего мира свойственна объективация через признаки пространства (широкая мечта; мечты простираются далеко) и времени (мимолётность мечты; давняя/ вековая мечта).

^ Мечта описывается посредством признаков мира – неба и моря (голубая мечта; безбрежная мечта), солнца и звезд (неугасимая мечта; яркая мечта; угасшая мечта; сияние мечты), ландшафта (возвышенные мечты; недосягаемые мечты), погоды (туманная мечта; веет лёгкая мечта),

Духовный код культуры проявляет систему ценностей народа, этические нормы, оценку (приятные мечты). Как пишет В.В. Красных, «этот код изначально аксиологичен. Он пронизывает все наше бытие, обусловливает наше поведение и любую деятельность, предопределяет оценки, даваемые себе и миру» (Красных 2002: 256). Ценностные признаки выражают понятие значимости ментальных проявлений (вредные/ бесполезные мечты). Эти признаки репрезентируются посредством разных типов признаков – собственно оценки (оценить чьи мечты) и признаков эквивалентов стоимости – денег и драгоценностей (золотая мечта устар. поэт.).

Духовный код культуры прослеживается в группе эстетических признаков: изящество (изящество мечты), красота (красивая мечта), гармония (гармония мечты), тонкость, изысканность (изысканные мечты). Этот код дополняется признаками украшений (блестящая мечта; мысль мечтою украсить).

Указанные признаки могут использоваться для описания не только концептов внутреннего мира, но и мира внешнего. Так, человек, тело и различные соматические явления предстают в языке через такие же концептуальные метафоры (вещественный код – кристально-чистый/ стальной/ железный человек; пищевой код – поедом ест кто кого; пережевывать «повторять одно и то же; объяснять»; растительный код: плод «ребёнок внутри утробы», стихийный код: не человек, а огонь/ вихрь/ ураган; толпа затопила помещение/ растекалась по площади; зооморфный код: лететь на свидание; супруги «те, кто идёт по дороге жизни в одной упряжке»; крыльями взметнулись руки; крылья носа; предметный код: кукловод «политик»; манипулировать людьми и т.д.). Как пишет Эрл Маккормак (1990: 359), «путём определённых иерархически организованных операций человеческий разум сопоставляет семантические концепты, в значительной степени несопоставимые, что и является причиной возникновения метафоры. Метафора предполагает определённое сходство между свойствами её семантических референтов, поскольку она должна быть понятна, а с другой стороны, – несходство между ними, поскольку метафора призвана создавать некоторый новый смысл».

Создание тех или иных образов и представлений имеет свои законы. Как заметил А.А. Потебня (1993: 91), «основные законы образования рядов представлений – это ассоциация и слияние. Ассоциация состоит в том, что разнородные восприятия, данные одновременно, или одно вслед за другим, не уничтожают взаимно своей самостоятельности, … а, оставаясь сами собой, слагаются в одно целое. … Слияние, как показывает самое слово, происходит тогда, когда два различных представления принимаются сознанием за одно и то же, например, когда нам кажется, что мы видим знакомый уже предмет, между тем, как перед вами уже другой». Такое соотнесение различных явлений создаёт ассоциативные ряды, которые группируются и конструируют концепт.

Таким образом, концептуальная структура представляет собой развитие человеческого опыта по нескольким путям освоения мира: (1) дуальность мышления представлена в виде нескольких антиномий: а) «живое – неживое», где к «живому» в русской языковой картине мира относятся растения, животные, человек, Бог, к неживому относятся стихии, вещества, продукты, предметы; б) «человеческое и нечеловеческое»; в) «природное (натуральное) – созданное (Богом/ человеком/ животным)»; г) «ценное – неценное»; д) «контролируемое – неконтролируемое»; е) «внешнее – внутреннее»; (2) системность познания мира, где каждый элемент системы обозначает определённый участок человеческого опыта, осознанный и сохранённый в виде устойчивых компонентов сознания, которые, закрепляясь за соответствующими языковыми знаками, переносят эту часть опыта в другие области познаваемого; (3) консервативность структур знания, сохранивших архаичные классификации мира в виде устойчивых выражений, не осознаваемых современными носителями языка (например, тело человека – прах от праха (библейская метафора) – есть почва для посева доброго и дурного; метонимически соматические концепты (телесных составляющих) переносят этот признак в свои структуры (в душу заронить мечту; посеять в сердце мечту).

Знаки культуры изменяются во времени, дополняются новым их прочтением. Коды культуры пополняются за счет развития человека и общества. Так, антропоморфный и предметный коды выступают в качестве подвижных способов выражения культуры; например, в ХХ веке, в связи с развитием науки и техники, концептуальные системы вобрали в себя признаки механизмов. Этикетный и ритуальный коды культуры консервативны. Религиозный код подвижен, но его подвижность измеряется веками: при принятии христианства религиозный код был дополнен, но признаки язычества из этого кода до сих пор функционируют. Сознание отличает преемственность: память языка хранит все познанное человеком на протяжении всего его существования. Концептуальная система консервативна и, одновременно, изменчива.


ЛИТЕРАТУРА

1. Вежбицкая, А. (2001). Понимание культур через посредство ключевых слов. М.: Языки русской культуры. (Язык. Семиотика. Культура. Малая серия).

2. Колесов, В.В. (1995). Ментальные характеристики русского слова в языке и в философской интуиции. В Язык и этнический менталитет. Петрозаводск: ПГУ. 13-24.

3. Колесов, В.В. (2000). Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека. СПб.: Филол. фак-т СПбГУ. (Серия «Филология и культура»).

4. Колесов, В.В. (2004). Язык и ментальность. СПб.: «Петербургское Востоковедение». (Slavica Petropolitana).

5. Красавский, Н.А. (2001). Эмоциональные концепты в немецкой и русской лингвокультурах. Волгоград: Перемена.

6. Красных, В.В. (2002). Этнопсихолингвистика и лингвокультурология. М.: Гнозис.

7. МакКормак, Э. (1990). Когнитивная теория метафоры. В Теория метафоры. М.: Прогресс. 358-386.

8. Пименова, М.В. (1999). Этногерменевтика языковой наивной картины внутреннего мира человека. Кемерово: Кузбассвузиздат, Landau: Verlag Empirische Pädagogik. (Серия «Этногерменевтика и этнориторика». Вып.5).

9. Пименова, М.В. (2004а). Типология структурных элементов концептов внутреннего мира (на примере эмоциональных концептов). Вопросы когнитивной лингвистики. Vol. 1. 82-90.

10. Пименова, М.В. (2004б). Душа и дух: особенности концептуализации. Кемерово: ИПК «Графика». (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 3).

11. Потебня, А.А. (1993). Мысль и язык. – К.: СИНТО.

12. Фесенко, Т.А. (2002). Специфика национального культурного пространства в зеркале перевода. Тамбов: ТГУ им. Г.Р. Державина.

13. Фрумкина, Р.М. (2001). Психолингвистика. М.: Academia.

14. Leibniz, G.W. (1981). New Essays on Human Understanding / Trans. P. Remnant and J. Bennett. Cambridge: Cambridge University Press.


^ METAPHORS IN DESCRIPTION OF INNER WORLD 51


Marina Pimenova52


ABSTRACT

The article is devoted to the analysis of the inner world concepts. Such concepts are classified as abstract. The sphere of inner world consists in emotive concepts, mental concepts, somatic concepts, perceptive concepts and some others. There are some typological features that characterize all or majority of concepts of inner world. The features are represented by metaphors in language. The description of metaphors is the main goal of this article.


KEYWORDS

Inner world, concepts, metaphors.


К проблеме денотации в исторически-сменяемых типах рациональности

(на материале становления каузального дискурса в старославянском и древнерусском языках)


^ Евгений Режабек


В статье ставится задача через эволюцию языковых форм старославянского языка (паратаксис → гипотаксис) показать переход к развитым формам каузального мышления, выражаемым причинными союзами потому что, оттого что. На основе литературных источников осуществляется сравнительное сопоставление архаических форм гипотаксиса с его более развитыми формами.

В работе формулируется следующее предложение. На когнитивности древнерусских людей сказывалось воздействие правополушарного мышления, которое было преодолено за счет профессиональной разработки грамматики православным клиром и представителями светской культуры. В результате этой работы было достигнуто расщепление причинных, целевых и иных отношений в сознании, их обособление друг от друга посредством адекватных грамматических форм

Под таким углом зрения нас интересует выработка каузальных схем объяснения мира в старославянском и древнерусском языках. На протяжении XI-XV в.в. в древнерусском языке происходит перестройка недифференцированного каузального дискурса с нечеткой семантикой в дифференцированный каузальный дискурс. Все более определенная семантизация причинных отношений происходила за счет исторической трансформации форм паратаксиса в формы гипотаксиса.

Как известно, в паратаксисе нет грамматических показателей для выражения зависимости одного высказывания от другого. Синтаксическая конструкция паратаксиса указывает на временную последовательность событий, а не на их причинную зависимость. Между тем конструкция гипотаксиса может выражать самые различные виды грамматической связности, указывающие на разнообразные типы зависимости одних явлений от других.

В соответствии с задачей нашей работы для нас будут гораздо интереснее способы трансформации и перестройки паратаксиса в гипотаксис. Этой теме посвящена статья Е.И. Гурьевой «Гипотаксис предложений с зависимой объектной частью в старославянском языке (На материале Мариинского и Остромирова евангелий). [4]

Наш отечественный языковед – С.Г. Кнабе – так же, как и Кюммель, связывал возникновение первых форм гипотаксиса в индоевропейских языках с заменой личной формы глагола в зависимом высказывании на нелично-глагольный причастный оборот. В дальнейшем отглагольные причастные обороты перерастали в полноценное придаточное предложение.

Соответствующая перестройка была замечена уже Д.Н. Овсянико-Куликовским. Д.Н. Овсянико-Куликовский писал, что в старинном языке в большом ходу были обороты такого типа: (Рис. 1) – букв. (Рис.2.) но это значило ‘пожалел, что послал’: (Рис.3.) – букв. ‘мнит (думает себе, воображает) имеющий’, а значило это: ‘думает (воображает себе), что имеет’». [8, 93-94]

Оборот (Рис.4.) представляет собой составное сказуемое, состоящее из глагола со значением ′думать′ и краткого действительного причастия настоящего времени. В дальнейшем, по мнению Овсянико-Куликовского, это составное сказуемое распалось на два глагола, один из которых образовал сказуемое главного предложения, другой – сказуемое придаточного.

Ещё одной первичной формой гипотаксиса при глаголе (Рис.5.) служил инфинитивный оборот с именем существительным в винительном падеже.

(Рис.6.) (Мар. 381. Остр. 49).

Выражение (Рис.7.) означает: ‘думает, что службу приносит богу’. [9, 372]

Ср. (Рис.8) (Мар. 110., Остр. 285).

Вот какую интерпретацию этим оборотам давал Г.С. Кнабе: «нелично-глагольные обороты представляют собой первичное средство к преодолению неупорядоченности древнего предложения». И далее он продолжает: «Эти обороты давали возможность выразить неравноправность двух сообщений, объединяемых в одном сложном высказывании; они показывали, какое из двух сообщений является главным, а какое зависимым, но уточнить характер этой зависимости и стать полноценными современными придаточными эти обороты не могли». [5]

Такие обороты, указывающие на зарождающееся подчинение одного сообщения другому, иначе называются аппозитивными. Согласно С.Г. Кнабе, аппозитивные обороты с отглагольными именами «связаны с определенным этапом в становлении сложного централизованного предложения». [5, 116] В своей работе Е.И Гурьева специально рассматривает такие синтаксические конструкции, которые замещают зародышевый, слаборазвитый гипотаксис. Это такие конструкции, где зависимая часть «в подавляющем большинстве случаев поясняет сказуемое господствующей части, выраженное глаголом со значением речи, мышления, знания, чувства и чувственного восприятия. Для связи частей предложения используются служебные слова (Рис.9.) и вопросительно-относительные местоимения и наречия». [4,3]

О.Н. Овсянико-Куликовский специально прослеживает превращение отглагольного причастного оборота в предикативную форму придаточного предложения, т.е. в двупредикативную синтаксическую конструкцию.

Более архаичная форма была выявлена в Остромировом евангелии

(Рис.10.) (Остр. 97).

Но уже в Зографском и Мариинском евангелиях причастие (Рис.31.) заменяется на глагол 3-го лица мн. числа (Рис.32.)

(Рис.11.)

(Рис.12.) (Мр., 305).

Вслед за А.А. Потебней, [9, 230] Овсянико-Куликовский считает, что оборот типа (Рис.13.) образовался из составного сказуемого. Составное сказуемое распалось на два глагола: на сказуемое главного предложения и сказуемое придаточного предложения, которое присоединяется к первому посредством союза или союзного слова. Новый оборот (с глаголом вместо причастия), по мнению Овсянико-Куликовского «развивался и распространялся постепенно, и старый долго ещё сохранял свою силу, пока наконец не был вытеснен новым. Долгое время обе формы существовали рядом, заменяя одна другую». [8,96]

Становление хорошо развитого гипотаксиса в старославянском языке характеризовалось распространением придаточных дополнительных предложений самого различного вида: места, времени, уступительных, условия, цели, причины и др. Формирование придаточных дополнительных начиналось употреблением служебных частиц, служебных слов, которые перерастали в подчинительные союзы. Так, распадение составного сказуемого и образование двух центров предикативности происходило за счет частицы (Рис.14.). Первоначально (Рис.14.) сохраняло свое первоначальное значение усилительной частицы (‘пусть’) (Рис.15.) (Остр. стр. 194)

Служебное слово (Рис.14.), начинающее вторую часть, выступает в сочетании с глаголом будущего времени (Рис.16.) и по своему значению близко к частице (‘пусть’)

Или:

(Рис.17.) (Мар. 124).

По поводу употребления (Рис.14.) в указанных случаях А. Вайан замечает: «Впрочем, резко выраженного различия между употреблением (Рис.14.) в целевом значении и в качестве, вводящего дополнительное предложение, нет». [2, 399]

Анализируя подобного рода предложения в «Повести временных лет», В. Назаретский пишет, что их «можно считать проявлением не только общеславянской синтаксической тенденции, но и до некоторой степени общеиндоевропейской», так как они встречаются не только в славянских языках, но и в других индоевропейских. В. Назаретский приходит к выводу, что «придаточные дополнительные с союзом (Рис.14.) выросли из древних смысловых связей сослагательно-желательного наклонения, как развитие, уточнение желания (курсив наш С.А., Е.Р.)». [6,66]

Другим способом выражения слаборазвитого, несложившегося гипотаксиса, наряду с отглагольными оборотами, могли служить бессоюзные предложения. Союзы позволяют более и ясно представить смысловое значение дискурсивной конструкции. Между тем бессоюзные предложения не имеют формального признака подчинения – союза: в таких конструкциях зависимость одной части предложения от другой смысловая, а не формальная.

(Рис.18.) (Мар.)

(Самого спросите: он взрослый – сам о себе говорит).

В современном литературном языке мы бы сказали: он взрослый, поэтому сам о себе пусть говорит.

Тенденция дальнейшего становления объяснительного дискурса в старославянском языке состояла в том, что на смену зародышевому гипотаксису приходит гипотаксис с придаточными предложениями, первоначально вводимыми неспециализированными подчинительными союзами (типа (Рис.14.)), а за тем специализированными союзами. На примере превращения изъяснительного союза (Рис.14.) в целевой союз (Рис.19.) А.А. Потебня эту тенденцию раскрывал следующим образом: «(Рис.20.), присоединяясь к другому союзу вместе с ним сообщает неопределенному значение цели. Этот оборот так относится к более простому и древнему неопределенному без союза ((Рис.21)), как нем. неопр. с um, um zu, французское с pour к неопр. без предлогов и приблизительно (Рис.14.) к замененному им не определенному». [9,424-425]

Именно (Рис.19) стал самым употребительным целевым союзом в древнерусском языке.

Из всего круга придаточных дополнительных предложений мы в нашей работе остановимся лишь на истории подчинительных союзов с причинным значением.

Характерно, что в российской грамматике XIX в. целевые предложения интерпретировались в качестве разновидности причинных предложений. [1,34] Такая ситуация, на наш взгляд была неслучайной.

Телеологические и причинные объяснения являются формами дискурсивного мышления. Телеологизм представляет более раннюю ступень дискурса. Телеологические объяснения всегда предполагают намерения или эффект, психическое состояние, которое приводит к тому или другому результату. [6]

(Рис.22.) (Лавр.. Поучение Владимира Мономаха Л80 об. 246)

(всегда почитайте гостей, потому что они будут ходить и прославлять человека по всем землям).

В работе «Причинные союзы и их значение в старославянском языке» Е.Т. Черкасова [11] указывает, что первоначально союз (Рис.24.)употреблялся в целевом значении:

(Рис.23.) (Ио. VII:4).

(Раньше к нему приходили его братья и ученики твои видели дела твои, ... чтобы в тайне ничего не было и искали это сами в жизни).

Отметим, что в греческом оригинале gar также имело не причинное, а целевое значение. Ф. Бласс указывал, что частица gar , использовавшаяся в значении причинного союза, была самой употребительной в греческом переводе Нового Завета К. Тишендорфа. [7]

Союз (Рис.24.) в целевом значении используется в Евангелии от Иоанна в единичном случае, поэтому Е.Т. Черкасова доказала своей работой, что этому союзу принадлежит господствующая позиция для выражения причинного значения.

Итоговые выводы наш автор сформулировал следующим образом:

  1.  В старославянских текстах евангелий мы встречаем наиболее многочислен-ные случаи, около 70%, «в которых (Рис.24.) употребляется в качестве союза с четким причинным значением, и случаи (немногочисленные, около 21%), в которых (Рис.24.) употреблено в качестве союза с ослабленным причинным значением, и наконец, единичные случаи, в которых (Рис.24.) употреблено в значении непричинного союза (около 6%) или частицы (около 3%)». [11, 17]

  2.  «В древнерусском языке XI-XX в.в. (Рис.24.) являлось самым употребитель-ным служебным словом для выражения причинных отношений. В качестве союза с четким причинным значением (Рис.24.) выражало разнообразные оттенки причинных значений, которые также, как и в старославянском языке, определялись формой и значением выражением предиката объясняемого предложения». [11, 17]

Тенденции замены целевого значения причинным наблюдается в исторической судьбе таких союзов, как (Рис.25.) и (Рис.26.). Союз (Рис.26.)сначала употреблялся в целевом значении, так как этот союз с явственным психологическим основанием, но затем стал употребляться преимущественно в причинном значении. Так же обстоит дело с союзом (Рис.25.), который вместо использования в целевом стал использоваться в четком причинном значении. Можно также отметить своего рода «перетягивание каната» в отношении союзов (Рис.27.) и (Рис.24.). Доминирование союза (Рис.24.) по отношению к (Рис.27.) сложилось не сразу. Так, в Успенском сборнике XII-XIII в.в. отмечено более 1200 случаев употребления (Рис.27.) и только около 700 случаев (Рис.24.). Примерно такое же соотношение частот употребления (Рис.27.), (Рис.24.) и (Рис.26.) зафиксировано в изборнике 1076 г. [10,292]

Из субдоминантной в доминантную позицию союз (Рис.24.) переходит по мере того, как коммуникантами осознается необходимость нахождения точных и ясных средств для выражения своих мыслей. Именно такая необходимость привела к вытеснению подчинения, обозначаемого неспециализированными союзами, подчинением, обозначаемым специализированными союзами. По мере замены нестрого специализированных союзов строго специализированными союзами увеличивалась степень зависимости придаточного предложения от главного. Для синтаксических конструкций с (Рис.24.), имеющих причинное значение, наиболее типичным является положение части, содержащей (Рис.24.) в постпозиции. Такое размещение придаточного дополнительного предложения неслучайно. Постпозиция придаточного – необходимое условие существования сложноподчинённого предложения причины и характерная особенность выражения причинно-следственных семантика-синтаксических отношений между частями сложного предложения. Ведь во внелингвистической реальности следствие всегда наступает после действия соответствующей причины. Логическая ошибка здесь состоит в том, что любая временная последовательность событий отождествляется с причинной зависимостью: post hoc ergo propter hoc

Рассмотрим пример:

(Рис.28.) (Мф. XXIII: 8).

Это предложение сложноподчинённое, подчинительная связь оформляется при помощи причинного союза (Рис.24.) (потому что). (Рис.29.) указывает причину побуждения к совершению действия, составляющего предмет объясняющего предложения. Единицы текста здесь поставлены в логическую (понятийную) зависимость друг от друга.

М.Н. Преображенская даёт следующую развёрнутую характеристику гипотаксиса с причинным аргументом в союзных сложноподчинённых предложениях:

«Сложноподчинённые предложения причины как единства двух частей связывались не только с помощью союзов, но и с помощью других грамматических средств (характерных вообще для сложноподчинённых предложений). К их числу следует отнести: согласование грамматических форм в обеих частях по категориям лица, числа и рода, при этом в качестве определяющих выступают формы главной части, для которой типична препозиция по отношению к придаточному; возможность неполноты придаточного за счёт отсутствия в нём подлежащего и согласование форм слов в придаточном с субъектом действия, названным в главном (согласование по смыслу)». [10, 319-320]

В исторических судьбах гипотаксиса дальнейшая семантизация языка, выражающего причинные отношения, была связана с отказом от причинных союзов высокой книжности (Рис.30.) в пользу причинных союзов другого типа, вошедших в литературный русский язык из разговорной речи. В литературном языке стали доминировать составные союзы местоименного происхождения: потому что, оттого что и др. [12]

Составные союзы (Ср. причинные союзы в силу того, что; вследствие того, что; благодаря тому, что; в семантизации которых на первое место выходит вещественно-лексическое значение их компонентов) приобретали сложную структуру, распадаясь на две коррелятивные части: одной завершалось главное предложение, другой начиналось придаточное дополнительное. Наличие коррелята в главном предложении требовало уточнения подчинительной связи в придаточном предложении, что в придаточном предложении стало играть роль основного показателя подчинительной связи. Причинные корреляты позволили чётко очертить весь круг семантико-синтаксических отношений причины. В новой системе составных союзов уже нельзя было спутать причину (потому, что) и цель (для того, чтобы). Так завершилось формирование развитого гипотаксиса в русском языке.

Вытеснение архаичных, неразвитых форм гипотаксиса более развитыми, не только указывает на продвижение синтаксического строя древнерусского языка к современным нормам литературного языка, но ещё в большей степени служит свидетельством качественных сдвигов в когнитивности древнерусских людей, указывая на формирование развитых средств каузального мышления. Соответствующие когнитивные изменения служат ярким показателем качественного приращения как культуры дискурса, так и культуры древнерусских людей в целом.


ЛИТЕРАТУРА

  1. Буслаев Ф.И. 1898. Историческая грамматика русского языка. Ч.II.

  2. Вайан А. 1952. Руководство по старославянскому языку. М. С.399.

  3. Греч Н.И. 1834. Практическая грамматика русского языка. СПб. §41

  4. Гурьева Е.И. 1968. Гипотаксис в старославянском языке. На материале Мариинского и Остромирова евангелий // Ученые записки Тартусского университета. Вып. 219-А. Труды по русской и славянской филологии. 12.

  5. Кнабе С.Г. 1955. Ещё раз о двух путях развития сложного предложения // Вопросы языкознания. 1.

  6. Назаретский В.В. 1960. К истории сложноподчиненного предложения в древнерусском языке. 1. Енисейск.

  7. Novum testamentum graece… K. Tischen dorf. Lipsial. 1859. (NTG).

  8. Овсянико-Куликовский Д.Н. 1912. Синтаксис русского языка.

  9. Потебня А.А. 1958. Из записок по русской грамматике. Т. I-II.

  10. Преображенская М.Н. Сложноподчиненные предложения причины // Историческая грамматика русского языка. Синтаксис. Сложное предложение.

  11. Черкасова Е.Т. 1954. Причинные союзы и их значение в старославянском языке Учен. записки Института славяноведения. Т. IX. М.

  12. Союз потому что складывался из предлога по + дательный падеж субстантивированного местоимения то + относительное слово местоименного происхождения что.


^ ON THE PROBLEM OF DETONATION IN HISTORICALLY CHANGING TYPES OF RATIONALITY

(on the Materials of Development of Old Slavonic and Old Russian Languages) 53


Evgeny Reshabek 54


ABSTRACT

In the article, reforming of undifferentiated cause discourse with illegible semantics into differentiated cause discourse throughout XI−XV centuries is described. The displacement of archaic, underdeveloped forms of hypotacsis correlates with the formation of developed means of cause thinking. This reflects in the usage of such complex conjunction of the pronoun origin as “потому что, от того что” (because) and others.




Download 4.71 Mb.
leave a comment
Page14/25
Date conversion12.12.2012
Size4.71 Mb.
TypeДокументы, Educational materials
Add document to your blog or website

страницы: 1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   25
Be the first user to rate this..
Your rate:
Place this button on your site:
docs.exdat.com

The database is protected by copyright ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
send message
Documents

upload
Documents

Рейтинг@Mail.ru
наверх